Леонид Кроль (kl_acc) wrote,
Леонид Кроль
kl_acc

Ленин: мир на изнанку.

Ленин в молодости - некто деклассированный. Это из ряда бесформенностей, в которых он пребывал всю жизнь. Всегда не баба не мужик, не молодой не старый, он прожил без национальности, религии, возраста, пола, родины. Его инаковость заменилась паранойей. Навязал окружающим идею ненужности привычных форм. Абстрактная точка, вынесенная в пустоту, стала опорной. Химерические и абстрактные привязки к сконструированным сущностям, выданным за существующие. Ему не нужны были не только реальность, ответ на им же заданные вопросы, но и ориентировка в пространстве, просто чувства к другим.


Именно фикцию «ничто», зияющую пустоту (видимо, по ошибке у других заполненную чем-то), он сделал своей единственной Родиной, и только этому не изменял никогда.

Здесь, в своем пустом мире он жил. Жизнью эфемерной, в одиночестве, редко нарушавшемся. На эту фикцию, как на бревно от им затопленного корабля, он увлек других. На этой родине одиночки поселились люди. Ему удалось совершить это – сделать сумасшедших нормальными и наоборот.

Большую часть жизни он провел на островах, вряд ли он считал за людей тех туземцев. Маета после исключения из университета, когда он жил на содержании у матери, ссылки, эмиграция.

Хваленая скромность: ему ничего не было нужно, он ведь не чувствовал. Недаром весь мир он хотел вместить в угрюмый чулан. Чтобы можно было кричать, но никто бы не услышал. Как и случилось потом, по его чертежу, в многочисленных застенках возникшего будущего.

С детства он был живым только внешне. Замкнутый, понимающий формы происходящего и копирующий их, теряющий связь с их смыслом. С трудом и раздражением, лишь частично, эту связь восстанавливающий. Со связями было плохо, от того все всегда отрывисто и быстро, как будто сейчас отнимут. Выключат последний звук, отнимут вспышку видения.

Потери связи с миром, распадения смыслов, внезапного и необратимого насилия, тем более страшного, что безличного, которые переживал, были им обращены против мира. Выигрыш в игре с окружающим был безумием для одного из них. Может быть никогда до того, сказка про голого короля не разыгрывалась с таким отчаянием. Голый должен был если не умереть, то быть заточенным. Ленин выиграл. В сумасшедшем доме оказались остальные.

Терялась логика обычных действий. Накатывала общая неспособность жить. Тело становилось тряпичной куклой, собранной одеждой пустотой, или каменной глыбой с еле ворочающимися руками и ногами. Ощущение целого включалось внезапно, но ненадолго. Незримая стеклянная стена возникала между ним и окружающим, можно говорить громче, но незачем - ведь все равно не услышат.

Это потом он мог кричать на митингах или собраниях, привычно не ожидая ответа. Некому было отвечать из пустоты. Распалась связь между заданным вопросом и ответом. Он хотел слышать только одно и раздражался от любых отклонений. Разговаривать не с кем. Замкнутый на себе и отгороженный от всех на всю жизнь, общавшийся не с людьми, а с наскоро выдуманными призраками. Лишенный детства. Ни во что не умел играть. Повышенная серьезность скрывала растерянность. Как научиться без игры, без проб, возможных ошибок?

Нужно было куда-то девать энергию, стремительный напор не встречающий сопротивления реальности, которая ему не отзывалась, не отвечала смыслами и интонациями. Отрезало фон, для других состоящий из тысяч мельчайших признаков и оттенков.

В его мире не было ни детей ни взрослых. Много сил уходило на изображение себя слышащим хоть что-то. Трудно было сдерживать раздражение от всеобщей глупости и неумения играть с ним так, как ему хотелось. А как ему хотелось, он не знал.

Из его состояний: сжатие и концентрация; до точки собрать, проявить главное; отшвырнуть ненужные частности. Собраться в пружину, сберечь ускользающее, из «главного», дорастить и воссоздать ускользающий и предающий мир. В памяти место на одну идею, а в теле на один жест. Исчезают «черновики общения», улыбки, обещания.

Всегда приходилось раздувать из вечно сыреющего теста окружающих страсти. Концентрировать, указывать главное, трясти всех. Неважно, что в этот раз будет зажигающей смесью. Нужно согреться от обступившего холода. Для костра пригодятся лоскуты попавших под руку рукописей. Если зажечь костер на берегу, значит еще не все пропало на этот раз.

Для него были типичны приступы страха с заячьим желанием махнуть куда-то в сторону, делая петли. Потом их можно будет оправдать, но в момент накатывания главное броситься куда-то.

Это свойство сорвавшегося бильярдного шара, в качестве отместки возможным свидетелям, катящегося прямо и бьющего как можно больнее. Куда катиться не важно. Все дороги одинаково пусты. Мир безлюден, отчаяние потерянности продолжается.

Безумие броуновского движения, растерянность, бездорожье. Слепоглухонемой человек, не чувствующий, не доверяющий. Потеря дистанций и направлений, мер и весов, всех адекватностей.

Эта кричащая внутри беспомощность утверждая себя существующим в жизни откликнется тысячами жертв. Но эти гекатомбы не заполнят чулан и не вернут нормального счастья обладания собой и предсказания ближайших минут существования.

Из точки сжатия прольется поток написанного, но проклятие разделенности, не сводимости вопросов и ответов, резкого перехода от немощи к открывшейся ему истине будет с ним всегда. Мир без границ и попытка выжить, перескок от панического чувства к окрыляющей мечте, также постоянны.

Слишком часто он пребывал в чеховской «Палате номер шесть» (несомненным постояльцем которой был). Неспособность жить было его главным качеством, удалось навязать его другим через создание невозможного мира. Выворачивание мира наизнанку слишком страшно, чтобы быть предметом действительного понимания. Как человек без нюха особенно стремился изображать, что знает куда идти. Указатели и маршруты менялись до смешного, но главным было доказать себе и другим, что «он знает».

Его открытием было то, что первым вывернул наизнанку пустоту. Сделал изнанку лицом, пустоту содержанием, произвольную фикцию –теорией. Все у него было перемешано: напряжение, неразличение деталей, перегрев возбуждения, поверхностное вникание с резким отбрасыванием, потеря смыслов. Конструкция замещала все и казалась истиной. Из оторванности и произвольности он сделал особую силу.

Пустота была его Родиной. А также выворачивание любого бытия, превращение нежити и зауми в реальность, произвольное насыщение чистого и ничьего листа каракулями, которые потом выдаются за вещие и родившиеся из главного смысла. Идеей момента было то, за что он хватался, нечто, спасенное при катастрофе, потери памяти, прошедшее магматическое сжатие, пустоту распыленности.

Огонь, разводимый спасшимися после кораблекрушения, способность из прищура выводить искру концентрации, гарантировали для него уверенность в карте человеческих путей. Среди разброда, вялости и невнятностей в старом мире, представлявшимся лавкой старьевщика и дефицитом идей и страсти.

Он был оборотнем. Во время, когда мир был к этому готов. Притворщиком, человеком, нашедшим себя после безумных мытарств на грани потери рассудка и предательств тела и души.

Может быть, когда ребенок долго кричит, он думает, что мать все же сделает как надо. И ему может казаться еще в безъязыкости, что если угрюмо и собранно чего-то хотеть, то оно произойдет, концентрация в этом молчании может быть даже сильнее. Ленин был угрюмым взрослым, оставшимся упрямым и безъязыким ребенком и эти два мира соединились в нем в особую злую силу.

В предельной сжатости он как бы бежал вслед, в попытке догнать и расшифровать важное, бредовое послание, которое только что было и вот уже исчезло. И что это было уже не узнать, как ни злись и не маши кулаками.

Полная отстраненность, звенящая глухота в толпе митинга, собрания, застолья. Безумие крикуна, которого все равно никто не слышит. Он был уверен, что его не понимают, это не мешало вбивать как гвозди свой голос и идущие изнутри токи много лет копившегося напряжения. Это был голос вопиющего. Колыхания толпы в ее страшном и бессмысленном виде полусна полуяви было его настоящей реальностью.

Полубредовые образы электричества были важны для него. Этакой вспышке гаснущего сознания, глохнущего мозга, распадающихся связей, и без того не бывших в порядке никогда, была важна зажигающаяся вдалеке, другая жизнь, как отражение непрожитого.

Его вообще отличила особая логика, линейка вдруг делала резкий перелом и линия изгибалась, но вел он себя как ни в чем ни бывало, как будто прямая продолжалась. Он терял связь с реальностью, с логикой, с собой бывшим только что. Если другие замечали это, то они были для него мерзавцы. Вскоре он терял память, за что ненавидел их, оставалась только жгучее чувство.

С прямотой и бескомпромиссностью неземного разума и отчетливым изломом, были написаны его книги и статьи, построены движения в жизни. Он задыхался в общечеловеческом, кротом рыл под землей, висел странной точкой где-то сбоку, пока не заставлял дикой упрямой силой сойти с ума других и поверить в невероятную геометрию несуществования.

Поверить в реальность циркового паяца, всерьез выступающего с декламацией апокалипсиса и ведущего себя так, как будто вся публика находится на канате и свалится, если не выучит наизусть его бредовых заклинаний. Постоянное противоречие между мороком страстно выкрикиваемых банальностей, голосом учителя гимназии с розгами средневековья, читающим правила арифметики с убежденностью, что после следующего абзаца наступит конец света.

Шум в голове, мелькания возбужденных пятен на краю сознания и бесконечно льющаяся возбужденная речь. Смесь фарсовой жалкости и металлической жесткости. Обмылки каких-то странностей. Парадоксальность и нелепость облика, которому каждый приписывал что-то свое, потому что эпоха неведомых зверушек только начиналась. Ему казалось, что разоблачение гонится по пятам.

Иногда начинал говорить, как будто наваленная на грудь плита должна быть сдвинута нечеловеческим усилием и вдруг терял равновесие и повисал в воздухе. Стоит только убрать зачарованность взгляда на него, замыленного миллионами фантазий, как это чудо –юдо выдаст кучу забавностей.

Был этаким первым в ряду Крошек Цахесов, разглядывание в упор было для него смертельно как серебряная пуль или осиновый кол. С сумой проходил всю жизнь, а от тюрьмы и психушки улизнул, пробравшись маргиналом между этих скал, каждая из которых, поджидала его со своим правом.

Вырвался на простор невероятной демагогии. Гнал пустоту, извлекая произвольные химеры, своих нескончаемых родственниц, подобия без числа. Это была заговорившая кукла, извергавшая банальности, жестокости, штампы и упрощения. Земляной червь, он нуждался в трупном мире и создавал его. Ему удалось сплясать на подмостках сольный танец, имитируя драматургию, которую знал как слепо глухонемой, в отчаянии выдумывающий свой неказистый мир.

В театре Глянца двадцатого века только начинались репетиции. В России начале века, начинался парад кукол. Ристалище пустот, конкурс бессмыслиц, соревнование несуществований.

Николай Второй с фарсовыми персонажами двора, ставшими трагическими. Болтовня подростков от культуры. Заговорившие вперебив присяжные поверенные. Пир провинциалов, вылезших из отдаленных мест. Красивости ни о чем, пена, казавшаяся кружевами возбужденной новизне века, обещавшего стать серебряным.

Старообрядцы, пошедшие вразнос с постройками своих домов - дворцов, теряющие мощные корни. Купцы, уходящие в революцию пополам с шампанскими хлопками. Лицемерие неукорененной церкви и мертвеющей религии. Все завертелось пустым вихрем, пошло вразнос, съехало с основ, которые копились и строились поколениями.

Крестьянство, этих брошенных детей завравшихся родителей, зазвав патриотизмом, убивали толпами, засадив во вши и невылазность окопов, слухи и воровство на глазах. Как будто между мирами, ранее отдельными, но и прижатыми друг к другу, вдруг, образовалась пустота.

И над этой пустотой, от которой все отшатывались, появился он, этот кривляющийся паяц, без тени естественности, со своим мертвым формализмом, с логикой марсианина и с дешевыми имитациями во множестве. Впитал худшее, что носилось в воздухе, соткал наглые химеры из обещаний, которые не думал исполнять и швырнул их со своего каната, в морду этому быдлу, которому, для него, было имя –«все».

Человек без формы своего тела, для которого стихией было плавать в космосе стерильного одиночества. Которого, швыряло из бесплотности к сжатию, далее, к расширению и потерянности. Который как будто находился в состоянии постоянного взрыва и опять перехода в пустоту, стал повелевать тем, что недавно было большой страной.

Для него расстрелы были формой отодвигания страха от себя, они были бумажными, удовлетворяли клокочущую ненависть многих лет, наконец-то достигшую воплощения. Он был куклой, ему не было больно, куклами для него были и другие. А то, что их вдруг стало много, как человеку схемы, что ему было до того?

Этот подмигивающий фигляр, вечный мальчик с приспущенными короткими штанишками, фальцетом визжащий или сдавленно шипящий «расстрелять», утвержденный дьявольской прихотью Волшебником Изумрудного Города. Никогда не имевшим ничего и присвоившего себе будущее многих.

Видимо, до конца ему иногда хотелось залезть под кровать и спрятаться от жизни, как иногда хотелось упасть на пол и бить ногами что-то крича и требуя. И, сквозь последние телеграммы, требующие расстрела здесь и там, разбрызгивающие ненависть, была попытка догнать ускользающий от него мир. В последний раз терялись ощущения, пропадали слух и зрение.

Попытки радикальностью и ненавистью вернуть себя на ускользающую землю, получить какой-то ответ, таяли в нарастающей невесомости. Его болезнь наглядно реализовала фактически бывшее раньше. Подслеповатость крота, глухоту к человеческому, оторванность. Он прожил жизнь в собственной лаборатории искусственностей. Ее он оставил веку своего имени.

В будущем театре Барби он стал важной куклой, утвердив простую истину о том, что заметность на подмостках, их освещенность пожарами или софитами и количество неклюквенной крови дают право на долгий успех и гарантию толпы, поклоняющейся идолу.

Мало над каким персонажем так упражнялись. Покрыт глянцем, превращен в лубок, тут пепел и патина, икона и дым, грязь и золото. Его проклинали, ему молились, пытались поверить. Мешает ли это понять его?

Перед нами попытка картинки без цензуры, окошко, персонаж без привычных обрамлений, авторитета значимости, без тезиса, что он состоялся, и определил. Попробуем выйти из гипноза успешности, из аксиомы о том, что кто вскочил на высокий стульчик под сильную лампочку тот и отличник жизни. Для многих наш персонаж, даже убранный с постамента, этакий пионер отлитый для статуи в городском саду навечно.
Tags: короткие портреты, эссеистика
Subscribe

  • Психология веры

    Про пари Паскаля знают многие. Это фрагмент из «Мыслей», в котором великий математик и философ предлагает читателю посчитать, следует ли…

  • полет как жизнь

    В полете у меня были прекрасные соседи. Моя жизнь не посвящена тому, чтобы летать в бизнес -классе, эконом -улучшенный (где тебе за небольшие деньги…

  • Малая интуиция

    последнее время находился в состоянии магнитного цунами надо мной, в каких-то слоях звездной атмосферы, пара неожиданных сражений, цунами отпускал и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 10 comments

  • Психология веры

    Про пари Паскаля знают многие. Это фрагмент из «Мыслей», в котором великий математик и философ предлагает читателю посчитать, следует ли…

  • полет как жизнь

    В полете у меня были прекрасные соседи. Моя жизнь не посвящена тому, чтобы летать в бизнес -классе, эконом -улучшенный (где тебе за небольшие деньги…

  • Малая интуиция

    последнее время находился в состоянии магнитного цунами надо мной, в каких-то слоях звездной атмосферы, пара неожиданных сражений, цунами отпускал и…