Урок психотерапии на лыжах
Этой зимой, в надежде и отчаянии нового занятия в виде горных лыж, я попал в Норвегию. Я ненавижу читать технические инструкции, моментально тупею когда получаю их устно и специально, где можно, обхожу эту часть реальности. Даже когда я выбираю машину, одним из критериев для меня –как не быть полным идиотом среди лишних кнопочек и регулировок. Еще и поэтому мне нравится моя Субару.

Это распространяется и на чтение карт. Тихое отчаяние иногда включает внутренний компас. И я добираюсь куда надо совершенно невероятным образом. Но, боюсь, тут я невольно перехожу к истории своей жизни.

Моя тихая мечта научиться ходить по азимуту, а также освоить как следует, по крайней мере, карту Москвы. Я хорошо знаю, что это чистая декларация, так как один из моих немногих друзей, профессиональный ориентировщик, в два счета научил бы меня этой, не такой уж хитрой штуке.

В психотерапии бывает очень полезно неожиданно, и совсем параллельно основной теме, пройти стадии освоения нового навыка от начала до конца, с поддержкой, мягким, в меру подробным и доброжелательным интересом к себе, снятии традиционных контролей и оценок. Эти шаги «в бок» по разному работают в зависимости от состояния и характера.

В одних случаях, это неожиданно значимо повышает настроение, в других снимает тревогу, в третьих, настраивает на решение вместо внутреннего метания. В определенном смысле, это нарушает некоторые параметры сеттинга, хотя и проходит по касательной границ. Позитив же заключается в том, что « вторая лыжа» успешна и снимает часть напряжения с основной темы.

Когда же у меня дело доходит до понимания инструкций и перевода их на язык телесных навыков, мой идиотизм умножается. В Норвегии я получил хороший урок, «какой бывает психотерапия там, где ее нет». Мне нравится это название и я надеюсь написать несколько очерков в его оправдание. Так вот как это было со мной.

Когда я одеваю лыжи, мои чувства обостряются и становятся очень определенными. Не всякая психотерапия может добиться такого результата столь быстро. Мне очень хочется их снять или, по крайней мере, у меня появляется в жизни цель, как этого достичь достойно, отстояв на них положенное по регламенту.

То есть я принимаю сеттинг, предложенную рамку, я знаю правила и готов следовать за ними, мое суперэго полностью на стороне правильной жизни и вполне держит в своих руках иные части меня, имеющие по этому поводу свое мнение.

Незадолго до этой поездки мой финансовый менеджер настойчиво и дружески рекомендовала мне воспользоваться услугами западного инструктора, что встречало у меня некоторый патриотический протест.

Однако, я никогда не получал лучших советов от финансового менеджера. Мой инструктор показался при первом взгляде школьником, да он и был не намного старше. Немного получал я уроков в психотерапии такого качества и концентрации. А дело было в очень простом, но весьма мною востребованном. Кстати, сеттинг, как раз соблюдался блестяще и не только формально.

Не просто была ясна временная рамка, но в ней мы никуда, казалось бы, не торопились и вошли в особый ритм. Он был все время со мной, не отвлекался, не шарахался в повышенную любезность. Налицо была реализация известной формулы Винникота про то, «что нужна достаточно хорошая мать».

Не слишком заботливая, не передающая невольно тревогу ребенку, не рассеянная и не занятая собой, уж тем более не выдающая «двойных связок» в бытовом преломлении. А ведь именно это часто наблюдается вокруг. Двойная связка это ведь когда мать ребенка одновременно как бы отталкивает, потому что холодна и занята и притягивает, потому что он ей нужен, чтобы был рядом и было куда выразить переполняющие ее чувства.

На скромном лыжном уроке, как раз эта удивительная ровность, мягкость и сдержанность, вместе с детальностью мелочей и точно выбранной дистанцией, заработали потрясающе. Все же, видимо, тут можно чуть погордиться, в этом прелесть психотерапии, что определенная проработанность вместе с никуда не девающимися исходными нарушениями, некоторой степенью тревоги, позволяет очень быстро входить в форму.
А стоит ли выбрасывать совсем свою лягушачью шкурку это отдельный вопрос.

Итак, он доходчиво объяснил мне и, улыбнувшись, и не ожидая особых успехов понимания, объяснил еще раз. Я, правда, сразу ему сказал, что чувствую себя пингвином в цирке и не то, чтобы боюсь, но неловкость и скованность переживаю. В общем, я хотел покупаться немного в совершенно, разумеется, не нужных чувствах. Он не вступил со мной в полемику и не отмел мой лепет как полные пустяки.

Он улыбнулся, и в этот момент у меня возникла безумная надежда, что он что-то знает и я не так безнадежен, что кроме цели заслужить возможность снять лыжи, может быть и что-то еще интересное в ближайшие два часа. Мы немного постояли, чем-то похлопали, что-то проверили, и он опять улыбнулся. И сказал свое волшебное «очень хорошо».

Одним из неписанных правил сеттинга отечественной педагогики является необходимость указывать на ошибки и контролировать, в смысле исправлять. Просто поразительно как на каком-нибудь уж совсем не психотерапевтическом тренинге, взрослые, умные и успешные люди всерьез настроены на исправление «нетаковостей» и ошибок.

Кто тот таинственный первый фельдфебель, откуда взялась первая в платоновском смысле идея отрицания и «нет-реакции» во главе каждого угла, конечно же, большая тема. Я тоже был вполне готов стать старательной жертвой родной педагогики, но ожидания мои оказались не правильными.

В общем, он часто говорил слово «ты контролируешь» в смысле ты управляешь собой. И я действительно стал контролировать: свое тело, свои способы поворачиваться, возможность чувствовать ботинки и лыжи, свой никуда больше не ускользающий взгляд. Мое тело вдруг перестало быть малогнущимся пингвином и мои возвонки как будто отодвинулись друг от друга. Смешно сказать, но стало легко.

Мой инструктор, на самом деле, обрадовался. Это ведь не последнее дело, вспыхивать нормальной эмоцией, почти просто так, и по конкретному пустяку, реагировать в принципе. В жизни контролей может быть существенно больше, чем хочется и тогда человек существенно чаще закрывается и напрягается, чем открывается.

Улыбка, это всего лишь маленький лучик радости, но она открывает нечто. «Ты контролируешь», «очень хорошо». Уж сколько было спето про оценки, про формальную вежливость и пластик улыбок. Поразительно, как его похвалы, при всей моей сознательной трезвости, стали возвращать меня к той части жизни, где я был неожиданно ловок и вполне адекватен.

В психотерапии для нас как раз важно позволить определенный регресс, возвращение к моментам и переживаниям, так и оставшимся неуспешными и куда-то задвинутыми, и только при этом лифте в прошлое, с его капризами и страхами, непоставленностью и неопределенностью, позволяет еще раз проверить эту внутреннюю проводку. Мы ведь, фактически не присутствовали, когда эта внутренняя сеть впервые устанавливалась и налаживалась.

Тут-то у нас есть такая возможность. Мы вместе с профессионалом в этой области ревизуем то, что обычно скрыто от нашей детской жизни. Когда я упал, он помог мне подняться. Как-то, в моем опыте, российские инструктора о тебя руки не марают. Не маленький. Встанешь сам. И действительно, вполне встаешь, хотя и не без труда. Этаким дальним родственником Павки Корчагина и Александра Матросова. В вечном эпосе воспитания сильного человека, потому, что «слабые нам не нужны».

Психологически, это перекресток выбора, в беспомощного тюленя, в тревожного увальня, в ловкого парня, который сам за себя, в человека который моментально получает чуточку поддержки, как раз в меру, чтобы знать, что ты не один. Вот эта самая «достаточно хорошая мать», как весьма емкая метафора, как раз компенсирует страх брошенности и неловкости. Поддержка ведь вещь отнюдь не только физическая.

В общем, когда я свалился раз в третий, мне уже почти и не нужна была его помощь. И вообще я почувствовал азарт. Наверно, на карте психологического возраста, я переехал в уже вполне самостоятельный период. Однако мой инструктор был со мной. Как никак, и в психотерапии, путешествие по своим несовершенствам и слабостям, дело переменчивое.
Он еще и еще ненавязчиво показывал мне технику, весьма точную для моего уровня в тот конкретный момент и продолжал не спешить.

Я явно не раздражал его. Он делал свою работу. Понимал мои ошибки. У него был свой прогноз и даже некоторый азарт. Мой контрперенос, то есть мои чувства к нему (прошу прощения за вольность употребления этого слова, разумеется, это не более, чем метафора), был уже не той моей готовой и привычной смесью из вины, подобострастия, страха, хитрости и надежды выкрутиться.

Его неожиданно человеческое отношение ко мне довольно быстро позволило мне сменить пластинку. Я начал видеть в нем человека с чувствами, раз уж он позволил и мне переехать из шкуры пингвина и дрожащего мальчишки. Я перешел к хитрости школьника, заговаривающего учителя. Я хорошо знал, что надо спросить его, под предлогом краткого перерыва, чтобы по причинам светскости или легкого интереса, он отвлекся от темы урока. Мне было скорее хорошо, но не мог же я, как клиент, не проверить насколько это всерьез.

Испытание реальности и истинности чувств в психотерапии это одна из основных тем. Так или иначе, войдя в коридор концентрированных и неожиданных переживаний мы должны знать какова степень доверия и поддержки. Именно эти опорные точки, тоже часть умения поддерживать сеттинг и процесс.

Когда проверка несколько раз пройдена, и чувства на данной сессии оказываются истинными, это способствует тому, чтобы вообще доверять чувствам. В моем случае, переход от моей невольной домашней заготовки был налицо.

В реальной и длительной психотерапии, явное принятие и ценность чувств, разделенных другим, тонкий резонанс и эмпатия, приводят к высокой ценности фигуры переноса, то есть психотерапевта. Временами он становится особо ценным. Не всякому же досталась достаточно хорошая мать. Тут и возникают соблазны влюбленности и совращения, надежды и усиливающихся фантазий.

Мой инструктор улыбнулся опять, он совсем не возражал переброситься парой слов, что-то сказать о себе, вежливо в ответ поинтересоваться моими делами. Однако, он очень хорошо знал свое дело. Он внутренне не экономил усилий. У него не было скрытого желания меня погонять, ставить мне оценки похуже, вряд ли у него были проблемы в детстве, требующие отреагирования в виде агрессии и самоутверждения за счет попавшего к нему в руки.

Может быть, я и был готов стать его рабом на время и даже снять с себя ответственность за себя, но он не хотел стать моим хозяином. Ровность чувств, их естественность, непосредственность реакций, умение считывать, что же на этом уровне происходит, требуют профессиональной тренировки. Зависящей от исходного уровня человека. Моему инструктору, времени бы явно понадобилось меньше, чем мне.

Я был просто в восторге от урока и от своих достижений. Я съехал с горы, у меня было полное ощущение, что я опять смогу это сделать, пара моих падений были совершенно не в счет, и я понял, что теперь-то действительно перестал бояться. Мне было тепло и как-то внезапно кончилось время школы. Он вдумчиво и нахмурив брови соображал, что делать завтра. И у меня тоже появилось это завтра.

Он как бы склеил мои противоречия и тревоги, дал мне ощущение простоты и единства, я мог не скрывая от себя вспомнить свои, теперь уже казавшиеся детскими, волнения и не стесняясь соотнести их с взрослой жизнью. Мне казалось, что это не только про лыжи.

Я очень благодарил его и, если бы дело пошло дальше, его фигура, в моих глазах, явно не ограничилась бы его формально скромной ролью. Мое краткое восхищение в этом очерке – лишь часть приношения, которое мне хотелось бы сделать. В психотерапии желание добиться больших отношений с терапевтом, нарушить и изменить сеттинг в свою пользу, соблазнить весьма характерная вещь. Именно для того, чтобы оставить эту воду в котле, ни в коем случае нельзя использовать ее для другого.