[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]
Below are the 20 most recent journal entries recorded in
Леонид Кроль's LiveJournal:
| Thursday, April 17th, 2008 | |
| 9:53 am | Путин в Эквадоре Когда я в январе путешествовал там, меня слишком часто спрашивали, о стране и Нашем Главном Герое. Поддерживая разговор и упражняясь в английской я узнал кое что для себя новое. Рузумеется, это были зарисовки на футболке, не то чтобы большое виделось издалека, но кое какие сцены национального мульфильма проступали. В частности, я уверен, что целью ближайших рокировок является не столько перемена конфигурации верховной власти, сколько переход в Газпром. То есть защищенная позиция в стороне, с белыми деньгами (что вроде бы сущие мелочи), с следующим ходом на международная ступеньку, а оттуда - через роль национального героя без власти -на скорую пенсию, в тень и безопасность. В которой риск и адреналин сохраняются, но "на рабочем уровне", не сравнимом с сегодняшним. В ВВ слишком выражены составляющие его биографии, я бы обратил внимание особенно на три из них. Он человек питерской подворотни, со всем отношением подростка к этим воротам жизни. Сумерки, опасность, приблатненность, выбор здесь и сейчас, стратегия "под фонарем". В этом смысле, он очень напоминает формирование Лимонова. Не случайно это один из весьма значимых и отслеживаемых им краем глаза персонажей. Подворотня -это поселок в городе, где бы она ни находилась. Там все всех знаю и никто не знает никого. После горнила известной организации, правоприемницы настроения подворотни в более оформленном возрасте героя, жизнь как последовательность спецопераций... но это хорошо раскрученная тема. Еще одной составляющей является хрупкость, скрытая болезненность. И слом возможен в виде подкрадывающейся лейкемии или иной страшной штуки, которую всячески пожелаю ему избежать. Глубинный нюх может двигать его к выходу из игры и энерго -сбережению, даже если сейчас он хозяин котельной и всех паров. |
| Sunday, February 3rd, 2008 | |
| 10:10 pm | Медный таз приближается Чтобы всех накрыть. Со времен дефолта скоро будет десять лет, для страны время когда нечто забывается и вполне себе переходит на дно долговременной памяти. Что же наблюдается сейчас? Кризис на мировых рынках ну никак не может обойти Россию. Количество машин на улице резко выросло, кредиты в банках, которые даны в результате того, что сами банки кредиты взяли - дешевые и сравнительно длинные. И вообще, под развивающийся рынок, нефть да газ, набрали кто сколько мог. Потирая руки - как взять дешевле и дать людям дороже. Обычная спекуляция, которой не видно из-за масштаба. Но отдавать-то... Да и вообще кто же здесь умеет жить в длинную? Закладывать проекты на десятилетия? Временщики, посадив Ходора, которого сдало так называемое бизнес-сообщество (а ведь силы были равны в момент истории), подписавшее свою капитуляцию и то, что теперь она временная мразь на содержании у власть имеющих, озабочены были очередным перераспределением. Все происходило под слегка изменившимся лозунком: «У них денег куры не клюют, а у нас на яхту не хватает». Вскоре стало хватать. Но остановиться трудно да и незачем. Всплыли со дна загрустившие было отставные силовики, все кто когда-нибудь прикасался к погонам. Социально свои и социально близкие быстро разобрались на первый-второй. Но место планктона пусто не бывает. На дно стали тихо опускаться семьдесят пять процентов всяких прочих, которых считать хоть сколько-нибудь своими у власти не было никаких оснований. Кое-кто остался при трубе и близлежащей к ней стройке, но этих можно было легко менять, не кран же им вертеть. Между тем инфляция, рост аппетитов перед грозой и лихорадочная активность, эта полу-предсмертная движуха, создают ощущение как бы и благополучия. В банках выстраиваются ручейки людей, желающих положить на хранение лишние деньги. Которых становится слишком много. Вверху тасуется колода, один уходит, другой собирается приходить. Самое оно для реакции на экономические фронты. В это время какой же дурак будет работать не оглянувшись. Тем более в долгую. Послушав краем уха министров просто диву даешься: осталась одна функции управления: быть канарейкой, щебетать про то, что все в порядке и чистить перышки на виду у всех. |
| Saturday, February 2nd, 2008 | |
| 11:17 pm | Ненси в джунглях В команде на Саха-лодж, одной из нас была Нэнси, учительница из Калифорнии, шесть лет на пенсии и раздражала всех. Она с трудом могла молчать, а в наполненных своими звуками и особо значимой тишиной лесу это было особенно некстати. Понятно, что она очень одинока. Дома - бридж вечерами, участие в хоре и благотворительных комитетах, собственный садик: что еще нужно, чтобы встретить достойную старость. Одно длинное путешествие в год и пара коротких. Мы с ней попали в компанию на отрезке длинного. Когда мы двигались по тропе, впереди был рослый гид-американец. Его звали Сэт, в свои тридцать три он был в самой поре и двигался по жизни слегка потерянно, но не без самоуверенности при этом. Он жил в Эквадоре, подружка в Кито была из Бразилии, он - по специальности биолог, отбившийся от своей науки и потом постепенно и почти от всего на свете, во всяком случае, хотя он был американцем до кончика ботинок, обратно на Родину его не тянуло. Он никогда не служил в армии, но по выправке вполне мог бы. Не худший вид вечного недоросля, на таких женщины легко дорисовывают приличный пиджак, но не склонны задерживаться с подобным партнером надолго. Нашу группу замыкал Панчо, местный гид, говоривший на испанском и на языке птиц. Ребята вполне ладили друг с другом, глаза были у обоих. Где-нибудь в середине обычно телепалась Ненси, всегда довольная возможностью поговорить. Совершенно не важно о чем. Понятно, что она была одинока, мало кому нужна, но в джунглях казалось, что она все-таки могла бы помолчать. Ей на это весьма сдержанно и под разными предлогами указывали, она даже соглашалась, но тут что-то случалось интересное, или она не видела вовремя или просто нужно было ответить на чью-то сорвавшуюся реплику и опять вспыхивал маленький калифорнийский пожар. Ей было неуютно, она часто переобувалась, никак не могла попасть в такт сапогам или кросовкам. В сущности, не за закатами же она приехала. В лагере было много автралийцев. Вообще, если не считать России, мир изрядка перемешался. В минутной очереди по оплате стиранных носков и прочих мелких радостей, я познакомился немцем, прожишим последние тридцать лет в Автралии, президентом невесть чего, который недавно вернулся из Москвы. Он там был всего сутки, в командировке, которая заключалась в праздновании дня рождения владельца московской компании (как никак тому исполнилось тридцать лет), а из Австралии поставлялось оборудование для стройки Сити. Пятьдесят миллионов, как никак, и платят исправно, не то что китайцы, сказал он. И никакой коррупции - «К нам приезжают иногда три чиновника, мы платим семьдесят пять тысяс на личный счет, но считаем это зарплатой». Все всеми довольны, так что этот кусочек Родины, в очереди за чистыми носками, также оказался чист как очередная слеза комсомолки. |
| 10:43 pm | Невесть за чем для газеты: «Убийство педофила и назначение Калоева» В обществе на редкость отсутствует фигура «внятного героя». Даже, как говорят, персонажи «Дома-2» перестали вызывать у зрителя чувство, что «мы тоже могли бы быть такие». Передача - это нечто о золотой клетке, но не повод для идентификации. В политике - вялый интерес вызывает разве что харизматичность и зрелищность. Только вот чья? От какой бы то ни было идеологии давно остались клочки по закоулочкам. Кто же герой? Менты? Политики? Артисты? Представители гламура? на этом фоне, моли в крапинку, когда большая часть страны живет на чаевые невесть кого и в этом трудно не признаться, но с этим непросто жить, а значит стоит постараться думать поменьше, по крайней мере приобретает особый вес поступок, «жест в реальности». Что касается Калоева. При общей девальвации слов, как одного из признаков нарастающей инфляции, немалую девальвацию приобретают и названия должностей. В средней руки, как и крупном банке, количество вицепрезидентов зашкаливает за десятки. Так называется уважающий себя клиентский менеджер, чтобы клиенты кивали со значением. Так что должность восьмого заместителя двадцать третьего министерства небольшой и давно негордой республики, уж точно не выше клиентского менеджера. Что же до убийцы педофила. А что же за новость это? Открыли педофила или радость писать о чем-то кроме выборов, о которых писать все равно нечего? Человек в сумеречном состоянии, эпилептоидной конституции, которому скорее всего, свойственны смесь жестокости и сентиментальности, садизма и растерянности, в гневе и потерянности совершил поступок в бесчеловечных обстоятельствах. Боксер убил хлюпика, мужчина мерзавца, отец обидчика. Неужто повод для столь бурного общественного интереса? Если да - стоит поставить термометр обществу, а лучше сразу клизму. |
| 9:31 pm | Первая рабочая неделя Последние четыре дня были тренинговые, помимо того - пять коучинговых сессий по два часа, три часа группы «Связи», двое переговоров и урок итальянского впридачу. Не считая множества мелких офисных общений и радостей встреч. Все бы ничего, но неожиданный окрас этому рабочему приступу придавала напавшая бессонница. Проспав два часа, отправляешься себе на трудо-день, а глаза периодически начинают закрываться. Почему-то открываются вечером, когда можно было бы и заснуть. В этом отношении ночью прорыва оказалась среда, когда проспав ночь я был просто счастлив. Однако назавтра вечером прошлая история повторилась. Необходимость днм держать глаза открытыми путем немалых усилий, требует большего многословия и вообще пребывания в активном общении. Потому что начиная слушать, особенно ощущаешь потребность или закрыть глаза или вставить в веки нечто вроде спичек. Это сложно объяснить разницей времени, хотя она и изрядная. В общем, так вплываешь в новое состояние сознания и не сказать чтобы оно требовалось для коллекции. Зато меньше хочется есть. Вот вчера, вместо обеда в перерыв поспал, как выкупался, съел яблоко и был таков до вечера. С немалой легкостью, даже некоторой полетностью. Работать несмотря на бессонницу было очень интересно. Коучинг в бреду еще не получил достойного обоснования, но когда на фоне обычной интуитивности и приязни к отвязности («что слышу третьим ухом - то пою») тормоза тебя еще немного отпускают, а говорить приходится больше, потому что еще и боишься забыть только что пришедшее в голову... И люди попались на редкость интересные. Может быть, впрочем, мне это приснилось. |
| 9:00 pm | Джунгли пред-Амазонки Из города Кока, созданного для вновь открытой нефтедобычи в Эквадоре, миновав собственный для Саха-лодж караван-сарай на берегу, на длинной предлинной моторной лодке, человек на тридцать, отправились к месту нашего назначения. По бокам простиралась река, шириной с Оку, медленно катившая свои полноводные струи. По берегам не наблюдалось человеческого, за очень редким исключением. Пятен нефти, столь обязательных для отечественных водных просторов, впрочем, тоже не наблюдалось. Сидеть на лавке было удобно и два с половиной часа погружения в глубинку, где водится все кроме человека, пролетели. Далее путь лежал по тропе через искомые джунгли до озера, с одного берега которого переплыли уже на каное на другой, где открылся в начале причал для купания и вечерних отдохновений, а потом и лагерь на некрутом холме. Дивные и строгие пейзажи задержали дыхание еще при приближении. Полагавшаяся тишина не заставила ждать своего тонкого звучания, изредка нарушавшегося лишь птичьими крыльями. Вода в озере была темна, одновременно тепла и бодряща при купании. Как стало известно, аллигаторы и прочие многочисленные твари, людей не ели, что гарантировалось письменно прямо на пирсе. Каждой прибывшей паре был отведен домик, терраса которого выходила на тропический сад, где пробегали время от времени какие-то маленькие животные, что заставляло привстать из гамака от удивления. Не проходившего, впрочем, почти никогда в этом месте. Даже обезьянья стая на деревьях следовала закону жанра «не привыкать», и появлялась возле столовой нечасто. Место было организованно швейцарцем, так что имя Саша потеряло русский контекст, будучи переводом с местного. Владелец купил 2000 гектаров дождливого леса, именно так называлась местность с ее многочисленными обитателями. Двадцать три проложенных длинных тропы позволяли немногочисленным группам практически не встречаться друг с другом. Особенно прекрасны были плавания на каное, когда по узким протокам, два полагавшиеся восьми любопытным гида, гнали неторопясь это плавсредство. Они показывали на втретившихся в ветвях животных и птиц (одних обезьян - шесть видов), так что это было прекрасное упражнение внимания, не говоря о неизбежно просыпавшемся любопытстве. Что встретится на дороге было неизвестно, однако маршруты погружения в естественность были отработаны как часовой механизм. К механизму принадлежала и кубатура воздуха, прилагавшаяся, и обозначенная то ветвями, то водой, то видом сверху. Имелись три гигантских башни, по сорок пять метров каждая и триста метров моста между ними, ты оказывался над джунглями и пятисот-летние деревья, приют для птиц, были у тебя на виду. В подзорную трубу на треноге, бинокли, а также во все свои глаза, можно было смотреть на чудеса, подвластные только своей обычной жизни и неведомой сверху прихоти. к этому прилагались то рассветы, то закаты, то теплый дождь, солнце сквозь ветви и такое количество горизонта в разных окрасках, которое редко можно встретить за среднюю жизнь. Количество птиц могло соперничать только с невозможностью запомнить хотя бы десятую часть их названий, но это было неважно, прогулка по этой невероятной, доцивилизационной природе как-то убирало даже тень учебника из головы. Можно было коллекционировать собственные ахи. Вставать приходилось в полшестого, если не ходить на завтрак, что я редко делаю. Так как в шесть мы уже выступали в джунгли, всегда по новому маршруту. Дальше начиналось неторопясь солнце, просыпались птицы и звери и вообще начиналась всякая жизнь, количество которой само по себе потрясающе. Дневной сон младенца был особенно сладок, а вот в четыре начинался новый, предвечерний поиск на что бы поглазеть. Обратно приходили или приплывали уже после сумерек. Так как надпись на пирсе гарантировала хорошее поведение животных и в темноте, купаться было не менее приятно, чем днем. |
| Sunday, January 27th, 2008 | |
| 2:25 pm | Жизнь на чаевые и плевки Что такое мусор вдоль дорог, спонтанные свалки, пятна, разнообразие грязи в публичных местах? Во-первых, это важнейшие жесты, сообщения так называемой культуры, то есть фона того, где все живут. Это разновидность «визуального воздуха», которым нельзя не дышать, но который замечаешь только когда он портится или особенно чист. Во-вторых, это привычный негативизм, послание типа «я здесь прошел, меня здесь больше нет, плюну-ка я, может и не попаду ни в кого, а если и попаду - пусть им будет хуже. Мне ведь сколько досталось (и от родителей, соседей, детства, того, что только что проезжал). Проще сделать «нет», чем «да», не замечать или отвернуться, недодумать и заведомо не подставить себя в «будущее и здесь». Человек тут - даже не на чужой территории, он - партизан, принципиальный временщик, который не может не грабить, не может сеять, и важно то, что то, что «он не может» куда больше, чем то «что он может и за что берется». В-третьих, это слабость местных органов управления, власти, слабость места в широком смысле. Не хватает сил, сдедств, ответственности, уважения избранной группы людей, которые создают правила и следят за их исполнением большинством. Их нет в том числе и потому, что «местное» по возможности сведено в представлении «тех кто выше» к быдлу - «все равно все растащут, нам самим нужно». В-четвертых, а судьи кто? Их - нет. То есть они есть для нарушений, для наказания, но их принципиально нет для поощрения и стратегических инвестиций, в том смысле чтобы думать о чем-то на широкий отрезок времени, а не ситуативное выживание через наказание крайне вопиющего. Центральное все исповедует негласный принцип, что остальные должны жить на чаевые и для их получения должны вести себя хорошо и строить отношения, тогда, в исключительных случаях... Единственный серьезный вопрос политики - это кто и кому платит чаевые, а возможность других отношений фактически не рассматривается. Не то же самое ли, что мы наблюдаем вдоль дорог, видится и в истории? Пятна неубранной грязи, замалчивания и отворачивания, нелепый камуфляж рекламных щитов и скорости проезжания мимо в виде псевдо-деловитости и нежелания оглядываться по сторонам. Какова же плата? За «избранность», отгороженность, «узкую прибранность». Начинается она с охранника, консьержа, которыми трудоустроена значительная часть так называемого населения. Куда плавно перетекла существенная часть армии и прочий бывший рабочий класс. Эти люди «чисто одеты» и пьют только по вечерам, у них обязательное выражение лица днем без ненависти и на свои чаевые они могут кое-какие концы с другими кое-какими сводить. Если очень постараются, лицо от судороги и пьянства не сведет, то это их шанс в жизни. Верится слабо, но не верить еще страшнее. Какова связь психологии с грязью вдоль дорог? «Отвернуться» и «не мое» имеют тут много производных. Повышенный страх: старости, болезни, серости в себе, будущего как такового, быть смешанным с фоном и стать невидимой, легко раздавливаемой молью. А значит - «сейчас вместо потом». От мезотерапии, как плате за «остановись мгновение, я прекрасна сейчас и продам себя навсегда» до отказа о будущего («Пусть живут дети, ну и те кто выбрался в телевизор»). Собственно резкое отличие тех, кто на обочине, обсевок, неудачник, в лучшем случае - выживальщик на чаевые и тех, кто урвал, ухватил, исхитрился, попал вверх, в центр, в освещенный квадратик и живет на такие солидные чаевые, пока не вякает... Какова же еще плата? Она - через достигнутое и вывернутое равенство: Дышать тем же воздухом, что и все, есть то же случайно произведенное на скорую ногу, попадать в медицину с тем же ее безразличием к отдельному и частному и интересом к наживе, статистике и таблетке. Пятна и грязь туда проникли без труда через всеобщую и неизбежную коррупцию «несмотрящих». Главный продукт в ретро-исторической перспективе, который производит Родина - это уничтожение своего населения. Через грязь на дорогу, проникающую в душу, а далее везде. Сталин ли, война, нефтянная труба, революция, крепостное право или садист-сифилитик Петр, список легко продолжить без пафоса и с тихим, свистящим чувством безнадежности, пока не поймем... |
| 2:15 am | Про свет Гулял по Патриаршим. Свет фонарей изменился. Есть привычный желтый. Это Мандельштамовский «рыбий жир фонарей», тревожный, «недосвет», который вроде бы есть, но его не хватает и того вот вот лишишься и чувствуешь уязвимость и иссякание. «Не просто так он светит, а вот и погасят его». Это ухудшенный призрак того, декадентского еще, из «Улицы. Фонарь. Аптеки». Дальний родственник тусклой тюремной лампочки, давящей по Солженицыну больше темноты и серой мути своим постоянством и тупой произвольностью невесть кого. Контрастный ему жесткий, прожекторный свет пытки, направленный в лицо, нечеловеческий, «но мы то знаем, мы то видим» с невыносимостью издевательства и острой, изуверски придуманной болью, выворачивающей как суставы добрую цивилизационную находку. Есть свет хирургический, ничей и безлично функциональный, он направлен не на тебя, не в лицо, а на какой-то объект, типа памятника или окна. Этакая техническая подсветка от которой падают невольные кляксы. От него слегка ежишься, но он понятен, не столько враждебен, сколько почти смешон. Своей произвольностью, частичной угаданностью и духовым оркестром с парадной и всегда неуместной медью, избытком и вечной опрокинутостью в прошедшее время. Есть свет отраженный в лужах, льдом, таинственный и лишний, романтичный и случайно -необходимый, тот в котором отражаются искры лишней и неожиданной жизни, увидеть параллельность которой особый дар, улыбка судьбы, выход из бега обязательной правильности. Это свет осколков и отблесков, мелькнувших зеркал параллельного мира. Это тот свет о котором пишет Набоков в начале Дара, когда выносят рояль в начале истории и в нем отражается опрокинутое небо. Быстрой рифмой к этому следует свет как отражение желтой лысины владельца табачной лавки. И дальше эта музыкальная тема ведет автора по страницам: жизни ли, книги или описаний только это и желавщих видеть глаз. Частый свет неона и рекламы, ничей и всех опутывающий, механический, этакий гламур для бедных, кетчуп добавленный к жизни, как с виду бесплатное приложение, обращенное к любому и делающего его затерянным и безимянным прохожим, только и находящим силы беспомощно отвернуться и сделать какой-нибудь жест бессмысленного самоутверждения, всего лишь чтобы вспомнить, что еще жив и не растоплен в этом электрическом майонезе общего салата небратской могилы. Хорош случайный свет под забытым фонарем, где хочется чего-то нелепого добавить, чтобы то ли почитать, то ли помечтать, а может вспомнить, что-то давнее и томящее, осколок машины времени, переносящий куда-то, где как раз по пути подобный, забытый пучок скрепляет куски былого и такого своего времени. А ведь еще иначе живет далекий свет окон с их когдатошними абажурами, Булгаковскими, играющими в прятки со временем островами чужого и куда-то погружающегося уюта. Эти огоньки разноцветья в окнах, показывающие, что может быть и не для тебя, но есть на свете счастье тепла и неодиночества. На Патриарших катались на коньках, смеялись на скамейках, ежились под снегом-дождем, у всех была своя жизнь и свои купания в редких полосках света, откуда-то сверху падавших мирах и волнах времени. Невесть откуда проснулась и комаринно зазвенела в крови песенка детства, со старым катком, елочными огоньками в окнах, таким невпопад прекрасным смехом пришедшегося на вечер утра своей жизни. А по пути домой, у сидевших на корточках у подъезда молодых дворников включился свет мобильника и осветил их довольные лица, и они управляли им, а значит во многом своей жизнью. Они невольно посветили мне, и хотя я прошел мимо, этот лучик тоже остался моим. |
| Saturday, January 26th, 2008 | |
| 11:56 pm | Начала Котопакси По возвращении от Океана (хотелось бы написать «из») в Кито очередная машина утром проделала с нами невольную экскурсию по предместьям и загородним пейзажам. Предместья весьма растянуты и неказистости сменялись японскими пейзажами: горы, облака, слои воздуха дрожащего, плотного, явленного, сходящего с гравюр, с влажных акварелей, сиюминутные остановленности пространства в вечном времени, которое невдруг менялось на следующий миг, со следующего листа из альбома вечных картин явленной красоты. Рельефность в сочетании с размытостью, пастельностью и приходящими на смену быстрыми контрастами вполне умещались в движение машины. Впереди некто вез фрукты и водитель, по просьбе где-нибудь их купить, обогнав, остановил движущиеся плоды. Мы были в сезоне манго, он купил пять штук, объяснив, что с нашим анлийским взяли бы вдвое дороже. А так - за доллар, и пара бананов в придачу. Подъезжая к асьенде миновали плантацию - фабрику по производству роз. Россию в Эвадоре вообще знают по тому, что только она в немыслимых количествах покупает розы с метровыми стеблями. Путь наш лежал к месту между вулканами, один из них дал свое имя, он звался Котопакси. Из окна комнаты открывался вид. Но не менее интересный пребывал в ней самой, в многовековом заточении. Стены, в их видимой основе, первых метров вверх, были построены инками, кладка отвергала стилизацию, следующим культурным слоем был расцвет восемнадцатого века с его колониальной, католической основательностью, а уже затем, в интерьере следовал девятнадцатый, с его переходом к компромиссу удобства и накоплению деталей, без потери достойной монументальности. Это был хорошо темперированный ампир, робко, в затаенных подробностях, выглядывающий из серьезной мрачноватости предшественников. Двадцатый век в своем начале был представлен вкусом владельцев - президента страны того времени, а также его сына - тоже президента в свой черед. Усадьба обрела коммерческую жизнь при внучке тех людей и времен. И ей было что сдать глазам и ощущениям постояльцев из другого времени. Может быть это был ее жест в сторону большого серьеза и накопившегося груза истории и пафоса в лице предков, а может пора пришла искупить ту неизмеримую меру насилия, на основе которой были воздвигнуты эти стены. И продолжали жить в эти текшие в них и мимо времена. Это место было форпостом, последним отдыхом перед броском к Кито, оно стало своеобразной смотровой башней и крепостью для одних и домом, где возвышенность, высокомение и достойная роскошь могли удовлетворить самый изысканный вкус. В комнате, как и во второй, служившей дополнительной спальней или гостинной, как и в обширной ванной имелись камины. Некто зажигал их вечером, видимо эти же руки подкладывали в постель грелки. Кто-то приносил поднос с закусками перед ужином. Это были остатки немыслимой Атлантиды где быть частью челяди, одним из трудящихся муравьев армии слуг, было немыслимой удачей, счастливым билетом на жизнь и почти сытость, где возможным выигрышем могло быть и ограничение насилия. Люди не стоили почти ничего, и это было такой мощной традицией, что дотянулось и до наших дней. Завтрак проходил не в той роскошной комнате, где сервировался обед и ужин. Впрочем, когда за стол должны были сесть испаноговорящие гости, для них находился иной стол, недалеко, со своим роскошным внутренним интерьером, камином и видом из окна. Рядом была всегда пустая огромная гостинная, с более камерным залом и дополнительным альковом, где старинный письменный стол за которым некогда подписывались важные бумаги показывал свою нечуждость поэтическому вдохновению и возможным причудам хозяев. Для деловых бумаг, скорее всего, имелось другое место. Рояль, набор мягкой мебели иных времен, изысканные кожанные сидения и дизайнерские изыски прошедших веков, выглядывали отделкой из-за общей атмосферы хорошо рафинированной легкости и полета укрощенной тяжеловесности. Фотографии и картины на стенах были произведениями искусства, а отнюдь не обмылками времени. Перепробовав с десяток поз, диктуемых сидениями, предназначенными для своих форм уверенности, посмотрев на мир под новым десятком точек обзора из по разному устроенных миров этого пространства, можно было поудивляться как одновременно сложно и просто устроено было «это» особое нечто, заточенное сюда и со скрытым аристократическим пренебрежением относящееся как к равному к любому, кто здесь оказался. Здесь были книги и альбомы, старинные и современные справочники про птиц, страну, среди которых явно были спрятанны и сокровища, проговаривающиеся про личную историю. Не она ли и была историей страны и местности? Впрочем, пространство не грузило себя книгами, здесь знание жило в более совершенных формах, где даже воздух был толи заточен, то ли чувствовал себя гостем. |
| 11:26 am | Лень на океане Эквадор страна маленькая, но очень разнообразная. Самолет всюду летает пол часа, очень точно по расписанию. Садишься, съедаешь вкусный пирожок, выпиваешь воды, достаешь книжку, читаешь пару страниц, смотришь на новый пейзаж при посадке и все - приехали. На океан и с океана еще кулем едешь в машине два часа. Каждая уважающая себя деревня по дороге устраивает пару лежачих полицейских величиной с маленькую горку, плюс лужи и вмятины от украденного дорожного покрытия, лихая езда встречных жителей, оползни с гор и повороты в неожиданных местах, соревнующихся по крутизне. По пути огибаются море и горы, так что когда рассветет поездку можно зачесть за вполне впечатляющую. Приехав туда, после длиннот перелета, дня в Кито и общения с местной трассой, легко было поменять время, ухнув в сон и перейти к режиму просыпания в шесть утра. Когда всюду светало и океан переходил к дневной жизни после глухого ночного ропота. Комната, под предлогом местной экзотики была темна и в центре имела полог над кроватью. Я очень не люблю экономии света, правда окна балкона были большие. В том же номере из бамбука и досок крутая лестница вела в душ с туалетом и умывальником, все это было из трех закутков, где сельская простота спорила с представлением заезжего архитектора о возможном комфорте. Отдельным удовольствием оказались гамаки на террасе, где режим жизни варьировал от медленного покачивания и спокойного лежания в коконе спеленутости со всех концов до вальяжной игры в степень покачивания. Устроиться в гамаке можно было по разному и высота головы явно отражала активность по отношению к миру. Помнится, давным давно один мой знакомый рассказывал как благотворно влияет на его умственный процесс когда он в начале раскачивается в кресле-качалке, а потом крутиться в кресле -крутилке. Гамак претендовал на растягивание сиесты и вообще был местом явно промежуточным между угрюмой комнатой и распахнутым простором. Самым вкусным в ресторане оказалась заказываемая целиком рыбина, которую готовили в крупной соли и вывозили на специальной каталке с цветами, разделывая уже при тебе. Ну и свежие соки из фруктов, вспомнить названия которых было бы отдельной песней. Нарахия, маракуя, манго были самыми запоминающимися, но ведь был же еще и припев из ананаса, ягод и помидор с дерева. В гамаке (чуть не написал с большой буквы), между Океаном и далекой Родиной, в качестве сна, особенно хорошо было читать хорошую публицистику, заряженную какой-то солью, слегка растворенной растоянием и разлитым вокруг покоем. Это соредотачивало мысль, придавало ей плавность и остроту хорошего карандаша, при этом растянутый фон внимания не терял какой-то особой, наливающейся энергии. Было похоже на рыбу, приготовленную в соли, - ее можно было целиком снять, а свежесть и сочность внутри сохранялась. Время как-то остановилось и одновременно приобрело вкус каждой минуты. День тянулся и извивался очень плавно, почти в замедленном танце, в девять уже очень хотелось спать, а шесть утра потеряли свой ужас возможного вставания. Потягивания и вылезания из-под полога на свет напоминали созревание и проклевывание из скорлупы. Так что не только мир вокруг был нов и почти первозданен, но и самого подмывало родиться если не заново, то для скорого завтрака. А ведь до него еще была прогулка по Океану. И купание, каждый раз как будто заново учишься плавать и щупаешь где прибой, мель, а где уже начинается глубина повзрослому. День все время обещал новую глубину, впрочем не обманывал, она появлялась то в гамаке, то в волнах воды или воздуха, а то и в здоровом предвкушении обеда, после всей мощи постоянно существующей лени пополам с негой. Вокруг были джунгли, покоренные стройкой и полная тишина, так что дискотеке океана мало что мешало. |
| 1:50 am | Скромное обаяние мелкой буржуазии В сегодняшней самолетной ночи на острове Бонейра (где посадка с дозаправкой) села в наш ряд тетка как тетка. Оказалась англичанкой, плавающей с мужем вдвоем на своей яхте вот уже не первый годок, чай. Когда она упомянула про маму, которой семьдесят два и которая тоже не прочь с ними поплавать, я понял что ей слегка за пятьдесят. С виду дал бы больше. Муж ее на пенсии и дело яхтенное освоил не так уж давно. Милые подробности живут тут в цифрах. Яхту они купили маленькую, за примерно сто тысяч долларов, несколько лет назад, оплыли Испанию с Италией, Атлантику и Америку и притулились в основном плавать по Карибам. Жалеет, что в Англии купили, в Америке такую можно вдвое дешевле. Живут они на тысячу долларов в месяц, правда яхта стоит дороже раза в три, так как она не девушка и там все приходится менять. У них маленький бак для воды, так что собирают дождевую, душа нет, купаются морской, готовят на газу, компьютер быстро выдыхается из-за батареи, имейлы посылают через спутник, но в интернет не выходят. Плавают вдвоем, живут счастливо. Для покупки яхты дом сдали в аренду, что-то продали, так что это их дом и есть. Сейчас решили на время вернуться и зажить с твердой почвой под ногами. Пока же летит сама, дочь родила. Вот такая в меру жизнерадостная и спокойная тетка с очень даже интересной и счастливой для нее жизнью. Про острова сказала, что очень они разные, на одних сплошная коррупция, а на других - заходи и живи без денег. Визы правда, вот где засада для российского морехода. А так - проект попроще для реализации, чем домик в Крыму имени Мити Соколова. Она вообще-то слышала, что есть яхты покомфортнее, где есть все и даже тостер (цитирую). Она, кстати, даже назвала длину своей лодки - кажется 28 - это кажется очень мало. Я надеюсь написать про самую яркую часть своего путешествия - это было по Галапагоским островам на корабле (тоже ведь яхта), где пассажиров было 11, а экипажа - 5. Тема яхты всплыла как-то в последние пару месяцев, так как лодки стали входить в моду как важный знак. Вернее я, как всегда с опозданием, всунул нос в эту светскую тему. У меня два знакомых купили по посудине. Подозреваю, что с большим тостером. |
| 12:48 am | Океан и птицы Океан это такое мощное событие твоей жизни, когда ты с ним рядом, что начинаешь от него невольно прятаться. Совсем отвернуться не удается. Дом был на расстоянии метров тридцати от линии прибоя и дыхание его, особенно ночью было постоянным фоном, аккордами силы, током крови в венах. Совсем спокойным он почти не бывал, как не было и чего-то похожего на шторм. Небо, с его огромной голубизной и редкими облаками, оттенявшими масштаб своей пунктирностью, было скромным участником основной океанической драматургии. Оно розовело, темнело, драпировалась ярусами облаков, иногда шло рябью и грозило большой сторонней тучей. И все же его было меньше, оно было дальше и не так поглощало, не так завораживало. Первый день ушел на любование птицами. Они служили сами себе и казалось, что по их размеренному полету или трепетности можно было судить о настроении в окоеме. Это слово тут удивительно определяло реальность. На этом краю света что-то явно начиналось, еще было не растрачено, не оценено, то есть не разделено и не стало укрощенной частью рутины. Полет был восхителен легкостью и силой, парением и неожиданными взмахами, стаей с красотой построения и легкостью переходов внутри возникшей конструкции. О том как машут крылья, и что происходит в близкой к телу части крыла стоило бы отдельно написать, если бы слова были. Глаз был заворожен и заколдован одновременно. Заколдован возможностью смотреть без скуки, сколь угодно долго на то, что почти не имело имени и слов описания. На полет как таковой, на эту вспышку, параболу, радугу неба, исчезающую неторопливо и без следа, но со следом восхищения в глазу смотрящего. Сейчас я опять про птиц. Внизу был Океан, как будто породившей Это, общее ощущение прозрачной и такой весомой монументальности, а небо подчеркивалось полетом и тучами. Птицы неслись за чем-то еще, изредка камнем падая в воду, но в основном они были безмятежны, правда совсем другой безмятежностью, чем их старшие партнеры по постоянно идущему перформансу. Столь резкое чувство, что это все другое, чем ты, иной крови и ритма, с другими рифмами своих отношений, ты здесь лишний, но допущен завороженным свидетелем. Песок пляжа был бесконечен, можно было двигаться по нему километрами. Люди были столь редки, что даже птицы были скорее хозяевами окружающего. В Эквадоре земли много и она кажется ничьей. Ее можно покупать, тебе ее скорее всего даже продадут, но посмотрят как на идиота. Стоит она около тысячи долларов за гектар, в этих непроснувшихся местах даже места у моря сколько угодно. Это ведь край света и не так уж много сумасшедших американцев, которые готовы донести свое сумасшествие так далеко. В океане можно купаться, но очень одиноко, никого вокруг за редким исключением. Очень чисто. Тут Вам не Крым и не Италия, все тихо и грозно. Один из дней поразил меня своими оттенками серого. Оттенки его были многочисленны, а серое на сером, как вытканное и постепенно открывающееся глазу белым, жемчужным, серебрянным, потерто насыщенно серым, с примесями грозной черноты и белизны с ее голубизной и какой-то начинающейся неловкостью оттенков, держало и не отпускало внимание. Потом пришли на память картины туманов, Марке и Моне, вся эта палитра художника влюбленного в стертую красоту переплетенную с надвигающейся катарктой. Спать ночью под волны было одновременно тревожно и глубоко. Как будто куда-то нырял, балансировал, погружался и спокойно плыл, чтобы резким движением, но не теряя плавности, выскочить в какой-то еще слой. Сны были отчетливы, моментально забывались, но оставляли ощущение фона, канвы, какой-то важной и грозной драматургии где все было еще до картинок, до персонажей, как будто гул был важнее. Соль крови, пульс пред-течь. Гуляя по берегу хотелось распрямиться, расправить крылья, вдохнуть больше, взлететь. Мучительно было нужно уподобиться уже обретшим крылья. Глаз спокойно погружался, хотелось не отказываясь от близких планов, через находящееся рядом с облаками и в полете проникнуть поближе к горизонту. Распахнутость хотелось впитать и пронести не только через распрямление и дыхание, дальний и широкий взгляд, точки птичьих взмахов, но и через какие-то дальние и важные воспоминания, не так уж важно про что. Казалось, что стоит еще вдохнуть и вглядеться, как мысленный горизонт распахнется и узелки бормотаний и недоговоренностей сами собой начнут развязываться и распускаться, отпуская былые напряжения. Я заново открыл для себя как хорошо рассматривать картинки, расширяя взгляд горизонтом, вспоминая, чтобы на какой-то минуте начать думать, как будто поднявшись со взлетной полосы, отпустив себя от произвольной сознательности и привычной длины бечевки у колышка. И тогда вдруг виделось действительно нечто важное, ускользавшее раньше и после этого наступало освобождение и глубокий и возможно короткий сон. Если красоту можно накапливать, то это было как раз подходящее место. Океан мог быть скучен и мог быть неизмерим и разнообразен в приносимых картинках. |
| Friday, January 25th, 2008 | |
| 9:22 pm | Начало Года Прилет в Кито по местному времени пришелся на 9 утра. На Родине было на 8 часов больше. Местный самолет на Океан улетал в 6, так что свой недосып предстояло провести на высоте 2900. Алчные фантазии таксиста не поднимались выше 5 долларов, как предстояло убедиться аэропорт находится близко от центра. Выяснилось, что телефон не работает тут в принципе и пришлось купить местный, почему-то ни перемена сим-карты ни аренда еще не дошли до этого края света. Камеры хранения официальной не оказалось, но охранники любезно препроводили в странный чулан через улицу, где под сомнительную квитанцию багаж был сдан. Все эти оглядывания не заняли слишком много времени, но как-то вышло, что город стал как бы боком, королевская тропинка явно пока не показала своей улыбки. Под эту сурдинку скособоченности и прошел этот странный день в совершенно не нужном городе. Во всем конечно оказалась виновата литература, зачем же было слякотной московской осенью выдумывать этот пролет на океан, с тем чтобы отоспаться уже на просторе, под крики чаек и безбрежнюю синь где-то за закрытыми глазами? В городе было закрыто все, что только возможно. На старой площади возле полагающегося Собора (может он и выглядел чуть лучше привычного областному городу драм. театра) медленно бродили и сидели на скамейках в основном немолодые люди, было ясно, что они приехали из деревень и привезли с собой не только одиночество, но и чистую одежду, бережно хранимую лет тридцать. На их лицах были полагающиеся к случаю серьезность и достоинство. Площадь явно была светским продолжением Собора, мрачного, насквозь и откровенно католического, приземистого и как бы в виде уступки имевшего окна, а не только толщину стен. Люди воспринимались как милые участники, невольные статисты местного большого серьеза, казалось они потерялись давно и прочно среди каких-то нахлынувших перемен, которых по случаю празника как раз и не было видно. Изредка по площади проходила молодая семья в непременных джинсах, показывая нам, что и все остальное не мираж под солнцем. Солнце, между тем, светило жарко, оно как-то сразу вошло в свои права, отменив не только зиму, но и надежно отодвинутое в тень другое полушарие. мы были на самом экваторе, а это нечто что не дает о себе забыть. Ведь день равен ночи, температура океана - воздуху, да и ветерок с солнцем в постоянном ладу. Люди двигались не прерывая парад этнографии, обожженные и обветренные лица, приземистость и отсутствие шеи, отстутствие взгляда в сторону и забытая полуулыбка на лице. Мерещилась какая-то особая скрытая мечтательность и привычное бормотание про свое. Это был для них праздник. пожилые и аккуратные старички присаживались на скамейку, в начале спиной друг к другу и постепенно разворачиваясь. Они редко разговаривали друг с другом, почти никогда с женщинами, обычно сидевшими отдельно, своими стайками. Были и молодые, отцы с напряженными от правильно выполняемого долга лицами и их молодые жены с детьми, которые все как один держали во рту нечто сладкое. |
| 8:50 pm | Шаги Когда 31 декабря я очутился в Амстердаме, в аэропорту, он был пуст и тих. Ночью почти не летают там, а перед Новым Годом тем более. У меня рейс на Кито был в 23.30 и как-то задолго «до» стали закрываться и захлопываться всякие магазины и кафе и с унылыми лицами их запоздавшие служащие растекались тонким ручейком. Большое пространство затихало и казалось притаивалось. Было удивительное сочетание скуки по углам и настроения некоторой приподнятости, как-никак Новый Год, в самолете над океаном это ведь то самое в середине Нигде и Ничего. Самое то для чувства начала, легкой тайны и той самой романтической глупости, с которой хорошо начинать умные и неожиданные нитки жизни. Бродя по закоулкам, притаившимся около всякой выпрямленности, я нашел зал, скромно называвшийся комнатой для медитаций. Высокий потолок с балками, нефункциональная квадратура, пара больших и старых цветов в кадках, ковры на полу без излишней вытертой гигиеничности. На полках молитвенные книги и атрибуты сосредоточения разных религиозных укладов. Талес и молитвенный коврик, распятие и фигура будды. Все это было рядом, но тесно, не мешая друг другу. Нечто на украинском языке и Талмуд с его четкой вязью. Здесь особенно было хорошо, что давно никого не было и все предметы как-будто застыли в своей пред-молитвеной паузе. Стулья могли вместить много разного по углам, сейчас они отдыхали. Не скажу, что это наполняло трепетом, вибрацией намоленности. НО эта пустота, замкнутая в пустоту одного из самых публичных и прохожих мест - аэродрома, и опрокинутое в безвременье уходящего часа и года, давали возможность услышать настоящую тишину. Выбор более прозаических занятий в части еды был невелик. Последние суши без азарта, вяло соперничали с китайским фаст-фудом. События явно тяготели к тому, чтобы оставить меня часовым над временем, в этот нелегкий для него час исчезновения. Вот уж «между волком и собакой», если бы не тихий и подкрадывающийся Новый Год. Впрочем, он то вел себя по партизански - в Москве, Амстердаме и над Атлантикой стремясь увильнуть от ясной четкости. Вряд ли в Москве я бы слушал речь президента так что то, что точки опоры поехали со своих мест было вполне не случайным. Аэропорт большой, и только когда он свернул свои щупальца было видно какой он голый и ранимый, как ему скучно без людей, которые не наполняли его своими амбициями, не роняли походя минут и часов. Это было бы прекрасное место и время для катания на роликах, было бы где развернуться и промчаться по прямой. Мечтать же было не уюно, особенно ясно становилось как важно иметь для этого хотя бы налет мягкости, опрокинутости в закуток, отдвинутости от обыденности. К регистрации собирались люди, казалось бы таившиеся до этого по углам, вид у них был помятый и лишенный какой бы то ни было радости и подъема. Да и КЛМ не отличился праздничностью. И все-таки такая Новогодная Ночь была небанальна и грустна в своей тишине. Не то чтобы в этом таилось обещание или надежда, но трезвость была одним из кажущихся эпиграфов. А к ней как к фону ведь так легко добавить, вышивая по канве нечто волею своею. |
| Monday, December 31st, 2007 | |
| 12:49 am | Немного одичал Как-то отбился от ЖЖ-письма и хочется втянуться обратно. В Новогоднюю ночь буду лететь над океаном. В Эквадор. Всех дорогих друзей по переписке и журналу поздравляю. Пусть Год будет счасливым, что бы это для кого ни значило. И пусть счастье будет и тихим, и неожиданным, и почти незаметным, и иногда острым, а то и панорамным, и еще пусть его будет его много в деталях. И чтобы этого не бояться, не привыкать, чтобы было нестерто и не забыть про тот волосок, который нас всегда отделяет от не столь хорошего. |
| Friday, December 28th, 2007 | |
| 4:55 pm | «Он всегда говорил про другое». Проект тренинга Рублевская Сука и Пень с охранниками. Она – не только Сука, а он – совсем не Пень. Но в их крике, смеси ненависти, за которой стоит любовь и еще больше страх ее потери, сплетении узлов общего прошлого, измен и возвращений, невозможности жить вместе и нерасставании несмотря ни на что, слишком много энергии, которая не находит выхода и не дает покоя и оба они глупеют, когда вместе, теряют лицо, а когда отдельно – их тянет друг к другу, и так проходит жизнь, их жизнь… Между прочим, единственная для каждого, как бы они не старались прожить еще несколько в параллель. В еще худшем варианте, все тоже, но со сжатыми зубами, невысказанно и с искрами чистой ненависти, спрятать которые можно только глядя в сторону, чтобы не прожечь дыр. Он привык идти к цели и нарушать одни правила, в то же время неуклонно извлекая прибыль из нарушения границ и умения быть в нужное время в нужном месте. Он талантлив, но у него нет времени и желания на лоск и пустоту того, чтобы казаться кем-то не нужным людям. Она ни за что не хочет переживать его игнорирования и умаления, и его расходы – это плата за чувство его вины и желание нашкодившего взрослого откупиться дорогими игрушками от тех, кто меньше. Она играет в культуру на его деньги, а он в то, чтобы его оставили в покое и в глазах по-прежнему зажигался огонек при виде… История про Мальвину и бегущего Буратино, про принцессу, превращающуюся в ведьму и мстящую за утраченную молодость, про красавицу, не желающую засыпать и не верящую в тех, кто ее разбудит, и про Синюю Бороду, того кто боится заглядывающих в темную комнату… и много неожиданных картин становятся актуальными на этом проекте. Он содержит интервенции и обострения (хотя, казалось бы, куда уж острее), комикс и жесткость понимания, неожиданные переговоры и блеск юмора, когда вместо почти криминального серьеза начинает вырисовываться неожиданно совсем другое, и больше не крутится одна и та же пластинка, комедия разделяется с трагедией и больше нет дешевого фарса, выдающего себя за подлинную жизнь. Наши гости больше не персонажи, они умнеют, находят слова, смотрят друг на друга сквозь слезы и всего то происходит возвращение к подлинной и неожиданной искренности у казалось бы насквозь циничных людей. Открытия очень индивидуальны и точно по мерке. Вдруг выясняется, что кто-то может говорить тихо и молчать, а у кого-то находится слышный и обаятельный голос, и давняя улыбка оказывается востребованной, и перед неожиданной мягкостью отступает напор, а испуг детства больше не требует постоянных наскоков и перебивания. Сказки смешат и вызывают неожиданную оторопь, в переговорной игре неожиданно находятся новые реплики, слезы не мешают чувствовать свою силу, а чувствительность не прячется больше за постоянно выпрямленную спину. В каждом находятся внутри новые персонажи, которые расправляют крылья и начинают жить, как будто в ставшие привычно острые будни добавляется тонкость и нежность, когда видится и слышится нечто из забытого давнего утра, где свежо и распахнуто многое в ожидании навстречу идущему дню. Этот проект можно назвать экзистенциальным, потому что не говоря об этом много, мы соприкасаемся со смертью и банальностью, привычным бормотанием и злобцой, с опасностью прожить жизнь сражаясь с призраками, где так же опасно выиграть у них сегодня как проиграть завтра. Как ни странно это прозвучит, на фоне неожиданного действия, «переформатирования себя в ответ на другого», главным в событии является обретение искренности, со всей возможной тихой силой этого важнейшего душевного свойства. |
| Monday, December 10th, 2007 | |
| 11:48 pm | Коучинг пары У него из детской семьи как будто записано, что с женой скучно, можно прятаться в своих делах, а тебя будут пилить, какой уж там секс, так отбываловка... У нее, настрой на то, что надо же ему объяснять и воспитывать, даже если ради этого приходится кривить губы. Она совсем не хочет быть Мальвиной при Буратине, но если у него деньги - то ей остается - культура. У него легко образуется чувство вины, и он от него откупается, тем более, что не жаден, деньги приходят легко, и это как от детей после командировки - был далеко, но привез дорогие подарки, а возиться вместе как-то неловко, неумело и недосуг. Она - только через деньги, им заплаченные через нее и может добиться того, чтобы он ее ценил и понимал, что стоит дорого. Она склонна к интелектуальным увлечениям, он же сказал, что хочет, чтобы она была «социально выраженна», а ему дома хочется покоя, тепла и хорошо бы обойтись без сложностей дополнительной азбуки. Она же должна быть «на уровне» и готова проявить терпение, чтобы и его приподнять. он умен, быстро схватывает, но кажется сам себе косноязычным, слова как будто выталкиваются, и говорить стремится минимум необходимого. Она говорит потоком, объясняет, стремится к полной высказанности и правоте. Он слушает, про себя что-то бурчит, но вслух не произносит и видно, что накапливается напряжение, которое он в не очень умеет выпускать. Она умна, но опасается быть бесправной и нуждается в авторитете, - слова, духовности, договоренности. Зависит от него и всячески стремится без этого обойтись. Он от нее вроде бы не зависит, но чувство вины, опасение, что все равно семейная жизнь не весела... К тому же, она может лишить его общения с ребенком, а когда не в настроении, он не очень понимает что с этим делать. Ее проекты заведомо очень дороги, но это ведь не игрушки, он сказал, что ему они тоже интересны. Его проекты где-то в другом мире и он не слишком склонен ей сообщать об этом. Она непрочь, чтобы все в семье было хорошо, и хочет все проговаривать, он согласен с этим, но как-то говорит гораздо меньше и насторожен, она легко начинает обвинять его, тепло куда-то растворяется и опять повисает облако вины, раздражения, безрадостности. |
| Friday, November 23rd, 2007 | |
| 12:34 am | Новая программа про то, что меня занимает больше всего Писал сегодня текст «Ясного видения», про то как видеть жизнь свою, проекты, связки и сценарии привычные. В общем про то, как Гулливером путешествовать по собственной стране, то увеличиваясь, то уменьшаясь, проникая в разные свои состояния и времена. В тренингах много похожего, но есть и внятные отличия. Этот хочется сделать с нарастающей и тихой интенсивностью, этаким движением по собственному лабиринту, с моментами очень светлыми и также темными, коридорами, чердаков и подвалом, и выходом на пленер - к горизонтам и видению, ясности и своему солнцу, и с обязательным возвращением к паукам и сундуку с наследством, чтобы точки силы не требовали искусственного пафоса и постоянства глянца. Формат представляет проблему, надо бы четыре дня, и загородом с полным погружением, в небольшой группе, строго из двенадцати, как в сказке - не дорого, не дешево, но чтобы цена была одним из критериев отбора. Чтобы отдать, если увидеть ясно было не жалко, но и не то чтобы выглядело чаевыми. технологии просто выскакивают, стремясь сложиться в цепочки из ходов и приемов. Вообще же это то, что я хочу делать в очень красивом месте, где есть много точек обзора и одним из аналогий, фонов, является как смотреть. как видеть по новому, чтобы то, как думать и чувствовать, как нырнуть в другое время, отойти от гона было не скучно и граница проходила легко, потому что через красоту. и место, хочется верить, найдено, куплено, а там что Бог даст. |
| Tuesday, November 20th, 2007 | |
| 11:04 am | «Власть. Деньги. Любовь» в Минске Тренинг отличался от московского прежде всего людьми. Банальная ассоциация была про северные деревья, если уж выросшие так с плотной древесиной, кажущимися приземистыми и более устойчивыми. Чувства не подавлены, но как бы отфильтрованны и выдержанны. Извлечь из несколько сложнее, но зато появляясь - в них можно погреться как на осеннем солнце, особенно дорогом, потому что не частом. В отличие от России деньги «не схвачены», не чувствуется людей, состоящих при должности (кране), «выделенной теме». деньги на порядки меньшие, устойчивости же значимо больше. «на хуторе»: зажиточно, с оглядкой, с подполом, со связями в центре, без зависти к «большому стилю». Ощущение здоровья, при всей провокативности и искусе обозначенных тем. Одним из отзывов было про удивление, что удалось всех так разговорить и сделать откровенными. Даже обычный женский мотив: «я выросла, а он мало изменился, что же делать» звучала все больше, как поберечь его и отношения. В общем, как ни банально это звучит, но многое было про здоровые корни и как не повредить спешкой. При том, что люди подобрались самостоятельные и успешные. Вот ведь, Лукашенко Лукашенкой, хоть и много от заповедника прошлого, а так многое приятно. Несмотря на осторожные ссылки на минскую погоду (хоть и впрямую на погоду, но с секундным опусканием глаз вниз). Я бы там жить не хотел, темп уже не тот, для меня - не город-не деревня, но место куда более здоровое, чем Москва. |
| 12:36 am | Глядя из Лондона Вчера возвращался вечером из аэропорта и решил проехать три остановки на метро, что со мной бывает редко. В Лондоне же на метро ездил много. Любопытный контраст лиц. Там - на лицах нет массового налета серьезной напряженности, скрытой озабоченности, этакой надетой на себя одинаковости выражения «как надо быть в публичном месте». Там у каждого больше меняющейся на глазах индивидуальности, «моментальных лиц», характерности, которая просто есть и с ней никто ничего не делает. Лица очевидно спокойнее, люди читают, думают, слушают, вспоминают и они живут, а не едут, находясь между точкой убытия и прибытия. У нас - человек как будто урвал немного времени для себя - когда никому ничего не должен, но при этом ни на минуту не забывает, что он в публичном месте и на всякий случай - на стороже. Еще я вдруг выяснил, что не был в Англии 13 лет, и за это время - лица изменились. Стало существенно больше красивых молодых женщин, и это не взгляд немолодого мужчина, а скорее объективность. Англичанки были отчетливо некрасивы, а тут видимо смешались браками и как-то сильно похорошели. Ну и конечно красота разных рас с присущим всех - таким разным, но в чем-то одинаковым достоинством. Не то что у нас в метро - при внимательном взгляде можно собирать коллекцию кто в чем «не такой» или может быть в этом обвинен и начать оправдываться. Хотя бы уже в том, что в метро «ездить неприлично». В Лондоне явно люди очень разных социальных статусов и явно многие небедны. Пара накачанных мужиков с выправкой в дорогих токсидо, женщины в вечерних платьях, некто в гольфах, изысканно дорого одетые старички и много всякого остро интересного народа. |